Приветствую Вас Гость | RSS

Архивы Джуда

Воскресенье, 24.09.2017, 04:34

История Смеагорла

Автор(ы):      Джуд
Фэндом:   Толкиен Дж.Р.Р. и последователи
Рейтинг:   PG
Комментарии:
Герои: рассказывать не буду, иначе будет неинтересно.
Жизнеописание Смеагорла - как все было на самом деле.

Скачать целиком (*.doc, 423 Кб)

ПРОЛОГ

Все небо в звездах, таких огромных и ярких, что даже не верится. Такого зрелища не видело ни одно живое существо - ни человек, ни зверь, ни птица не могут жить в этом разреженном воздухе и холоде. Но двое - здесь. На голубоватом снегу тускло поблескивает в свете звезд чешуя двух огромных драконов. Тихий разговор - не словами, даже не мыслями - образами.

- Брат, ты знаешь - я очень долго не говорил с тобой об этом. Но мы ведь оба не забыли, верно? Так не может продолжаться дольше.

- Тебе больно?

- Дело не во мне. И даже не в нем, хотя его боль во сто крат сильнее моей. Дело в несправедливости. Раньше мы не могли ничего сделать, но теперь мир изменился. У нас развязаны руки.

- Что ты предлагаешь, брат?

- Отпустить его. Дать ему вернуться.

- Будет война...

- Война будет в любом случае. Но вот остановить ее никто, кроме него, не сможет. Мир меняется, я повторю это еще раз, а в меняющемся мире равных ему нет.

- Я понял тебя. Что же, твои доводы разумны... Я согласен. Но он не может вернуться таким, каким был - это приведет к слишком большим потрясениям. Да и он сам должен привыкнуть к изменившемуся миру.

- Хорошо... Дадим ему прожить еще одну жизнь - а потом пусть решает сам. Так?

- Так. И вот еще... Признайся честно, ты ведь не только о мире думал, когда затеял со мной этот разговор?

- От тебя не утаишь... Верно. Они должны наконец встретиться. Такая любовь стоит награды.

- Ты всегда был сентиментален, брат.

- Работа такая...

Кто-нибудь слышал, как лукаво умеют смеяться драконы?

- Значит, решено?

- Решено.

Две стремительные золотистые стрелы прянули в темное небо и скоро затерялись среди бесчисленных звезд.

ЧАСТЬ 1

* * *

Нет, несправедливо, несправедливо судьба обошлась со старой Мальвой, что там ни говори! И так забот полон рот, за весь день ни на минутку не присядешь, а тут еще повесили на шею выродка, прости, Элберет... Как будто ей заняться больше нечем! А то, что соседи пальцами тычут да хихикают? Вот то-то и оно. От трудов она всю жизнь свою не отказывалась, а вот позор на старости лет пережить куда как труднее.

Ну вы посудите сами: жизнь была как жизнь. Дом - полная чаша, огороды за день не обойдешь, пятерых сыновей вырастила - все хоббиты как на подбор, умные, трезвые, работящие. Муж, правда, помер рано, но Валар оборонили, справилась. Внуков, вон, четырнадцать уже... то есть пятнадцать. Ох, вот и дошли до самого горестного.

Пять сыновей - и одна дочка. Последыш, самая любимая. Красавица, умница, Примула моя, не девочка, а королевна. Нарадоваться на нее не могла. Наряжала ее как куклу, работой тяжелой не мучила, думала, вырастет - замуж за Тана выйдет, будет в серебре-золоте ходить... Как же. Дождалась благодарности - опозорила родную мать на старости лет.

Нет, сказать по правде, бедняжка Примула всегда с чудинкой была - но я-то думала, что в возраст войдет, остепенится. Не тут-то было. Ровно год минул с того дня, как пропала она. Двое суток ее не было - я думала, с ума сойду. Седины в волосах до того дня не было, а тут за ночь как снегом обсыпало. Всех на ноги подняла, все обыскали, даже с лодки все дно Оболони баграми прочесали...

На третье утро явилась сама, живая, здоровая - и сразу ко мне. Не успела я рта раскрыть - а она с порога так и бухнула:

- Мамочка, у меня ребенок будет!

Я как стояла, так и села. Воздух хватаю, как рыба, а ни слова сказать не могу. Не замужем ведь Примула была. И дружка сердечного у нее не было. Откуда же такое?

А как она принялась языком молоть - я сразу поняла: помешалась моя дочка. Про драконов каких-то золотых начала рассказывать, про то, что она с ними летала...

Я ее слушаю, а сама плачу - остановиться не могу. За что же меня Валар так наказали? Одна дочка была, и ту разума лишили... Только об одном подумала - может, раз она не в своем уме, и нет никакого ребенка, напридумывала она все?

Три дня я после этого в постели пролежала - никогда со мной такого не случалось, даже когда муж преставился. Сердце болело, думала, умру. Но ничего, оклемалась понемногу, встала. Все-таки надо было дальше жить.

А дочка моя счастливая ходила, и живот у нее рос как на дрожжах. Пела все время, цветы собирала... Нет бы дома сидеть, не позориться! Вот тогда-то и соседи косо запоглядывали, и смешки по углам пошли - что, дескать, не уберегла дочку старая Мальва?

Тут-то, каюсь, и невзлюбила я ее за этот позор. Ей-то что, с безумной все как с гуся вода, а мне отвечать: кто же, дескать, счастливым отцом будет да когда же свадебка? Ох, грешна, грешна я, нельзя так с женщиной в тягости, но лупила я ее вожжами и за косы драла, все допытывалась, кто ж ее обрюхатил. А она так ничего и не сказала, только сказочку свою про драконов твердила.

Как на духу скажу. Виновата я во всем, сама виновата. Не надо было мне ее бить. Потому что померла моя Примула родами.

Доченька моя, дочурка... Откуда ж столько злости во мне было? Ведь смотрела я, как она мучается, и думала: «Если уж ты помрешь, то помирай вместе с твоим ублюдком, пусть уж весь позор в землю уйдет». Светлая Элберет, как же я могла такое про свою дочь и внука родного подумать?

Что ж теперь... Поздно уже. Умерла дочка. А мальчишка - выжил. Она только успела его к груди поднести: посмотрела на младенчика, улыбнулась и одно слово прошептала. И все.

Слово я запомнила, только разобрать не смогла. Мекор... Мегор... Что-то вроде того. Мне подумалось, что она имя ему назвала. Гадала я, гадала, что это за имя может быть, и выбрала то из наших, что ближе всего звучало. Назвали мальчика Смеагорлом.

* * *

Теперь уже вряд ли кто-нибудь узнает, была ли безумна несчастная Примула и сколько правды было в ее легенде о драконах, но одно было ясно - никакой хоббит отцом Смеагорла быть не мог. Таких хоббитов не бывает. Впрочем, не мог быть его отцом ни человек, ни эльф, ни гном - он не походил ни на одну расу, хоть и взял какие-то черты почти от каждой из них.

Ну вот посудите сами. Конечно, четырнадцать лет - это еще не возраст, но основные черты уже видны. И надо сказать, черты сироты Смеагорла из пугающих. Ростом он повыше среднего хоббита, пониже среднего гнома. В кости тонок, как человек худощавого сложения. Шерсти хоббичьей на ногах, опять же, нет и в помине. Волосы вполне могли бы принадлежать эльфу - длинные, мягкие, почти белые. Глаза, пожалуй, тоже скорее эльфийские - большие, приподнятые к вискам, дымчато-зеленые. А вот при взгляде на его рот становилось не по себе: за узкими бескровными губами, почти всегда плотно сжатыми, скрывались острые треугольные зубы, почти как у орка. И что самое жуткое, мальчик был чернокожим. Не совсем непроглядно-черным - говорят, такие люди есть где-то в Южном Хараде, - а скорее темно-серым, как сухая земля. Посмотришь на такого - и мороз по коже продирает.

Настолько Смеагорл был необычен, что не вдруг и скажешь, красив он или нет. Но у его бабушки Мальвы, а с ее руки и у прочего многочисленного семейства мнение было определенное - урод. Выродок.

Когда все слезы по бедной Примуле были отплаканы, сам собой встал простой и жестокий вопрос - что же делать с младенцем, не имевшим отца, а теперь лишившимся и матери? Сломленная горем Мальва не нашла в себе сил отказаться от незаконного внука, как ни противен он ей был. Наняла кормилицу, строго следила, чтобы у мальчика всего было в достатке - но любви в ней не появилось. Не могла она перебороть в себе унижения от соседских сплетен, горя по дочери, умершей, производя на свет этого ублюдка, а паче того - брезгливого изумления, охватывавшего ее всякий раз, когда она смотрела на непохожего ни на кого Смеагорла. И сколько ни пыталась она в память о дочери переломить себя, ничего не вышло.

Впрочем, нелюбовь бабушки еще можно пережить, если у тебя много другой родни, относящейся к тебе более ласково, - но авторитет Мальвы в семье был законом, и очень скоро все от мала до велика уяснили, что если Смеагорлу подставить подножку, отобрать у него игрушку или словно нечаянно оставить его на весь день голодным, то ничего за это не будет. Чем все в меру своих сил и пользовались.

Нет, справедливости ради надо сказать, что они не были монстрами и по-своему жалели сироту (скажу цинично: если бы не жалели, то он бы и до четырнадцати лет не дожил - обварил бы кто по нечаянности кипятком, и вся недолга). Просто их тоже можно понять: крестьянская жизнь нелегка, каждый день одно и то же, развлечений никаких, а тут словно нарочно подвернулся - выродок, позор семьи. Да и за что его любить, если он мрачный, нелюдимый и смотрит так, что только зазевайся - палец откусит?

Вот так Смеагорл и рос, и надо сказать, что данная ему родственниками характеристика вполне соответствовала действительности. То ли чувствовал он отношение к себе, даже будучи еще совсем младенцем, то ли в чем другом причина - но неразговорчив он был до такой степени, что лет до трех его вообще считали немым, в дополнение ко всем прочим напастям-то. Когда пришла пора игр со сверстниками, то его умненькие двоюродные братишки и сестренки, которых к тому времени насчитывалось уже шестнадцать, быстро сообразили, кому суждено быть битым за все их проказы, и с удовольствием сваливали все на брата. Порку Смеагорл переносил стоически, но все же такие игры ему не нравились, и мало-помалу он вообще перестал общаться с кем-либо из семьи. Никто не знает, нравилось ли ему положение изгоя - он никому никогда не жаловался. Даже своему единственному другу, Деагорлу.

Дело было так. Прокормить большую семью - дело многотрудное, поэтому как только ребенок выходил из совсем уж несмышленого возраста, ему находили работу по силам. Девочки рукодельничали, стряпали, присматривали за малышней; мальчики большей частью работали в поле и обучались нехитрым ремеслам под надзором отцов и дядьев. Смеагорла же все помимо воли сторонились, поэтому ему выбрали такое дело, чтобы глаза не мозолил - ловить рыбу на всю семью. Вот он и пропадал целыми днями на Оболони - любовно конопатил и смолил ветхую лодочку, чинил снасти, потрошил и развешивал вялиться свой улов. Ему было спокойно на реке, вдали от косых взглядов и ехидных замечаний, здесь он мог целыми днями думать о своем - и неторопливая Оболонь одна могла похвастаться, что ей случалось отражать в своих ленивых зеленых водах улыбку Смеагорла.

Там-то все и случилось. Был июнь, пора коротких теплых ночей, и Смеагорл вышел на ночной лов - он любил это колдовское время, когда в прибрежных ивах заливаются соловьи, а в прозрачном небе не угасает розовый отблеск солнца на снежных вершинах далеких Мглистых гор. Пользуясь последним светом уходящего дня, он аккуратно раскладывал на скамейке лодки свои удочки, как вдруг трава зашуршала под чьими-то нетяжелыми шагами. Смеагорл стремительно обернулся. В нескольких шагах от него стоял и улыбался незнакомый мальчик. На плече у него была удочка.

Смеагорл был совершенно не расположен начинать беседу, поэтому он смерил незнакомца настороженным взглядом и снова отвернулся к своим снастям. Тогда мальчик сделал еще шаг вперед и заговорил.

- Привет, - сказал он. - Ты едешь рыбу ловить?

От неожиданности Смеагорл вздрогнул и уронил в траву свой лучший крючок гномьей работы. Никто и никогда еще не разговаривал с ним в таком дружелюбном тоне. Да и голос у мальчика был удивительно чистый и приятный - прямо-таки колокольчик. Что же он, слепой, что ли - не видит, с кем разговаривает?

Не торопясь, он выпрямился и сухо ответил:

- Да. А что?

Надо сказать, что как раз у Смеагорла голос был весьма неприятного тембра - далеко не колокольчик. Сырые вечера на берегу реки и почти постоянное молчание сделали его хриплым и отрывистым, не по-мальчишечьи грубым. Кроме того, обычно, когда он начинал говорить, это не предвещало для собеседника ничего хорошего. Но незнакомый мальчик ничуть не смутился.

- Извини, что я так сразу с просьбой, - он подошел еще ближе, и первый раз в жизни услышавший слово «извини» Смеагорл отшатнулся почти испуганно. - Ты не мог бы взять меня с собой? У меня нет своей лодки, родители не разрешают... - он улыбнулся заговорщицки, - а порыбачить очень хочется. Я много места не займу...

Смеагорл молчал, потрясенный до глубины души, и мальчик, приняв его молчание за сомнение, поспешно добавил:

- А я тебе отдам все, что поймаю. Мне ведь не для еды, а просто так, для удовольствия...

Он снова улыбнулся - похоже, улыбка была самым частым выражением на лице этого мальчика-колокольчика.

Смеагорл глубоко вздохнул, собираясь с мыслями, и нехотя сказал:

- Хорошо.

- Ой, как здорово! Спасибо тебе большое! - мальчик аж подпрыгнул от радости. - Давай знакомиться, а то неловко как-то. Меня Деагорл зовут, а тебя?

- Смеагорл, - шутки в сторону, этот чудак и вправду умудрился почти небывало разговорить его. Пять слов в день были для него почти максимальным пределом. А мальчишка уже трещал вовсю дальше:

- Ух, как интересно! Здорово, что у нас имена похожи. Ну что, будем знакомы! - и он протянул руку.

Нет, конечно, Смеагорл знал, что есть обычай рукопожатия, но ему самому никто и никогда руки не подавал, поэтому вполне естественно было, что он отступил еще на шаг, глядя на ладонь Деагорла, как собака на занесенную палку. Отступил - и пошатнулся, зашипев от боли. Хваленый гномий крючок нашелся весьма некстати и подтвердил свое отменное качество тем, что глубоко пропорол его загрубевшую от постоянного хождения босиком ступню.

- Что с тобой? - испуганно вскрикнул Деагорл, глядя расширившимися глазами на то, как неловко опускается на траву неразговорчивый рыбак.

- Крючок в пятку засадил, - сквозь зубы ответил Смеагорл, неприязненно глядя на маленького приставалу. - Сам не видишь, что ли?

По его мнению, мальчишка должен был сию же минуту развернуться и уйти, но не тут-то было. Деагорл деловито прислонил свою удочку к борту лодки и сел на траву рядом.

- Глубоко? Дай-ка я посмотрю.

Прохладные пальцы обхватили его щиколотку, Деагорл осторожно положил его ногу себе на колени и наклонился, осматривая засевший крючок.

- Можно попробовать вытащить. Ты позволишь? - сказал он через минуту.

Смеагорл медленно кивнул.

С тех пор, как он смог сам одеться и донести ложку до рта, Смеагорл никому не позволял дотрагиваться до себя, прекрасно зная, что этим прикосновением скорее всего окажется затрещина или не менее неприятное выкручивание ушей. И сейчас он ждал неминуемого подвоха, но голубые глаза мальчишки смотрели на него с таким сочувствием, что он не решился возражать. Он чувствовал себя словно околдованным.

Вытащить зазубренный крючок-тройник из загрубевшей мальчишечьей пятки, да еще и при слабом сумеречном освещении - дело не из простых, но Деагорл словно был прирожденным лекарем. Приговаривая что-то утешающее, он погладил там, нажал здесь, к чему-то прислушался и потянул совсем легонько - больно было только одно мгновение, и вот уже крючок лежит в пухлой белой ладошке, немного испачканной кровью.

- Вот и все, - весело сказал Деагорл, протягивая крючок владельцу. - Не очень больно было?

Смеагорл задумчиво снял с его ладони снасть, аккуратно воткнул ее в борт лодки, а потом неуверенно пожал руку маленького лекаря и первый раз в жизни тихо сказал:

- Спасибо.

Так началась их недолгая дружба.

* * *

Сказать, что Деагорл стал для него светом в окошке - это не сказать ничего. Никто и никогда раньше не говорил со Смеагорлом как с равным, не улыбался ему без насмешки, не спрашивал, о чем он думает и что чувствует. Деагорл был младше его на два года, но мудрости маленькому лекарю - а он и вправду оказался настоящим целителем - было не занимать. Они говорили о многом, в том числе и на темы, которые Смеагорл не обсуждал ни с кем - о его внешности и происхождении - и ни разу Деагорл не обидел его неловким словом даже нечаянно. Наоборот, с ним хотелось говорить еще и еще, так серьезно и сочувственно он умел слушать. Рядом с ним Смеагорлу было так легко и спокойно, что часто он не верил в реальность происходящего - слишком это было похоже на какой-то неправдоподобно счастливый сон. Тогда он грубил или замыкался в молчании, с болью надеясь, что наваждение сейчас рассеется, но никогда не обижавшийся Деагорл только улыбался и одним взглядом чистых голубых глаз успокаивал его мятущуюся душу.

Деагорл был единственным ребенком пожилых родителей. Они жили в большом хоббитском поселении на берегу Андуина, возле Западного тракта. Там Деагорл с самого детства стал известен благодаря своим удивительным способностям целителя. Мальчик словно интуитивно чувствовал, что именно болит у его пациента, какое снадобье лучше всего ему поможет, а легкие хвори и вовсе лечил наложением рук - от этого уже попахивало чуть ли не магией. Родители, мудрые хоббиты, не препятствовали сыну лечить всех, кто нуждался в этом, но воспитывали его так, чтобы в нем не развилась гордыня, ставящая его над сверстниками. Впрочем, этого легко было избежать. Искусный в своем лекарском ремесле, в жизни Деагорл был настолько неискушен и наивен, так искренне любил весь окружающий мир, что слова «гордыня», «чванство», «заносчивость» просто ни о чем ему не говорили. Но судьба словно решила зло посмеяться над маленьким лекарем: он дорого платил за свой редкий дар. Его собственное здоровье заметно слабело с каждым излеченным, а себе помочь он никак не мог, поэтому его родители сочли за лучшее увезти сына на лето в деревню, подальше от шума большого поселка и толп благодарных пациентов. Уютный домик на берегу Оболони показался им подходящим местом, в деньгах они стеснения не испытывали... Так Деагорл и оказался здесь «на каникулах», к радости своих родителей и нового друга.

Обо всем этом и многом другом они говорили во время своих почти ежедневных встреч. Деагорл помогал другу в рыболовном промысле (надо сказать, весьма неуклюже - рыбак из него был никудышный), иногда, когда позволяло время, они вместе ходили собирать лекарственные травы, но чаще всего им удавалось встречаться по вечерам, после ужина, когда все домашние дела были завершены. Они выходили на берег реки (Смеагорл специально поставил скамейку под большой ивой, чтобы его друг не сидел на холодной земле), смотрели на воду и отражавшиеся в ней звезды и разговаривали чуть ли не до самого утра. Два голоса - звонкий и глуховатый - разносились над рекой, и Смеагорл забывал об усталости, об отчуждении, об одиночестве... Больше он не был одинок. Деагорл научил его смеяться. Ласковый, нежный, домашний мальчик, он любил сидеть, положив голову на плечо своего старшего друга - и Смеагорл научился не бояться прикосновений и находить в них удовольствие. Ему доставляло радость держать друга за руку или обнимать его, уютно пахнущего теплым хлебом и медом - только почему же так больно сжималось при этом сердце, словно предчувствуя беду?..

Первая беда пришла осенью, в серо-золотом, дождливом октябре. Родители увозили Деагорла домой. Друзья никак не могли напрощаться - весла и снасти валились у Смеагорла из рук, он не мог найти слов, чтобы выразить свое горе - ведь у него и так ничего не было, и он раньше никогда ничего и никого не терял. В молчании бродили они по лугам и рощам под мелким затяжным дождем, и хрустальный голос Деагорла не мог утешить его. Страшно первый раз в жизни открыть душу, оказаться уязвимым, куда проще не верить никому, но все уже совершилось, и что же ему было делать теперь?

Последний день... Точнее, последняя ночь - они уезжали ранним утром. Поздно вечером Деагорл пришел на берег - Смеагорл уже ждал его там. Неподвижная темная фигура замерла на корточках у вытащенной на песок лодки, обхватив руками голову. Сердечко Деагорла обливалось кровью от боли и жалости - не надо было быть целителем, чтобы понять, что сейчас на душе у рыбака - и он сорвался с места, неуклюже слетел на берег и с разбега бросился на песок, обнимая друга что было сил.

В ту ночь им было не до сна.

- Покатай меня, - мудрый Деагорл понимал, что его друга надо чем-то занять, и Смеагорл покорно столкнул лодку на воду и выгреб на середину реки. Но на большее сил не было - так они и просидели в лодке всю ночь, и даже холод от осенней воды был им нипочем. В ту ночь Смеагорл узнал, что такое плакать - он сам удивился, почувствовав на щеках что-то мокрое и горячее. В ту ночь он говорил слова, которых никогда и никому не говорил раньше. Может, в этих словах и не было ничего особенного, но тот, кто никогда не говорил «Не покидай меня» и тот, кто никогда не слышал этого, с вами не согласятся. В эту ночь они не могли разжать рук, и Смеагорл ни на секунду не выпускал друга из объятий, словно надеясь, что так сможет удержать его навсегда. И в ту ночь чуть не перевернулась их лодка, когда Смеагорл вздрогнул от неизведанного до сих пор ощущения, потому что мокрые и соленые от слез губы Деагорла коснулись его губ в отчаянном, безнадежном поцелуе.

Серый рассвет застал их все там же. От реки тянуло промозглым холодом. Ни один из них не смог произнести слово «пора», но Смеагорл покорно сел на весла и повел лодку к берегу.

В молчании они доплыли до песчаной отмели, за которой начинался холм, где стоял дом Деагорла. Лодка легко врезалась в песок, Смеагорл вышел на берег и помог вылезти другу. Они стояли рядом, держась за руки и не отводя друг от друга глаз - покрасневших от слез, но все равно ярко-голубых и дымчато-зеленых, казавшихся слишком спокойными, чтобы в это можно было поверить. И вдруг снова замерзшие руки обвили его шею, мокрое от слез лицо прижалось к его лицу, и теплые губы лихорадочно, быстро целовали его, так что земля уходила из-под ставших вдруг непослушными ног.

- Я вернусь, правда... Я весной вернусь, - в тысяча первый раз.

- Возвращайся, - в тысяча первый раз тот же ответ.

Как же мне пережить эту зиму?

* * *

А зимы в тех краях были теплые, мягкие. Снег выпадал всего пару раз, и река не замерзала, так что ничто не мешало Смеагорлу по-прежнему заниматься своей рыбной ловлей. Правда, теперь он окончательно замкнулся в себе. Вообще перестал говорить с кем бы то ни было, домой приходил только спать, и мало-помалу шутки в его адрес сменились опасливым молчанием. Он повзрослел как-то стремительно, незаметно - только что был мальчишка-выродок, которому грех не отвесить подзатыльник, а не успели и глазом моргнуть, как вместо него появился угрюмый, уверенный в себе мужчина выше всех в семье, и в привыкшей держать весло жилистой руке такая сила, что о подзатыльниках лучше сразу забыть, пока не получил сдачи. Но хуже всего - выражение серо-зеленых глаз. Обычно они тусклые, усталые или еще мутноватые спросонья, но если его задеть и они полыхнут ледяным изумрудным огнем - тогда не по себе становилось даже бабке Мальве.

А Смеагорл и знать не знал о переменах, которые видели в нем другие. Без друга ему везде было пусто, и, чтобы не показывать своего одиночества, он, почитай, вовсе переселился на реку, пропадая там с утра до поздней ночи. Ему было о чем подумать, глядя в темную воду Оболони.

Может быть, это было связано со взрослением, а может, маленький лекарь поделился с ним частицей своей чародейной силы, но в нем начинали просыпаться странные не то мечты, не то воспоминания о никогда не случавшемся с ним. Внешне он оставался хоббитом из глухой деревушки в три двора - пускай и выродком - но в его душе было совсем другое. Он видел странных существ изо льда и пламени, видел непонятных людей со светящимися глазами, слышал звуки неизвестной ему речи. Те образы, которые он не мог осмыслить, так и остались в его мозгу ощущениями, слишком огромными, причиняющими боль своей кажущейся, ускользающей знакомостью. Девочка лет пяти с цветком в руке - и в голове всплывает горькая мысль: «Последний праздник». Ряд прекрасных, невозмутимых лиц на фоне сияющей стены - с этим воспоминанием почему-то связана такая неимоверная боль, что он чуть не вывалился из лодки в судорогах, когда это видение пришло впервые. И еще много, много всего, так много, что иногда начинаешь забывать, на каком свете живешь, и где правда - в этих видениях или в разложенных на борту лодки удочках?

Но хуже всего были глаза. Лицо никак не вспоминалось, а вот глаза преследовали его в каждом видении - сияющие, отчаянные, невероятно печальные. Что-то в их выражении было от глаз Деагорла при их прощании, но эти глаза были неизмеримо прекраснее, и он знал, что их обладатель ждет и ищет его, и что ему не будет счастья и покоя, пока Смеагорл не найдется...

Ну разве это не сумасшествие? Правду люди говорят, что его мать была безумной, и он унаследовал ее безумие. Еще бы про драконов вспомнил.

Впрочем, Смеагорл помнил и про драконов, хоть и смутно. С ними было связано слово «избавление», избавление от чего-то настолько ужасного, что память отказывалась в этом участвовать. Он помнил, как холод и боль сменились внезапно теплом и блаженством, помнил лукавый взгляд зеленых драконьих глаз - почти таких же, как у него. Помнил торжественный блеск золотой чешуи и мягкое, осторожное прикосновение чужой мысли: «Все. Больше больно не будет. Теперь все будет по-новому».

Сначала Смеагорл не задумывался, что это за видения - не в меру яркие сны, фантазии или действительно что-то вроде пророчеств? Но мало-помалу посещавшие его образы стали настолько настойчивыми, что он просто должен был найти им какое-то объяснение.

Не стоит и вспоминать, как ему удалось разговорить бабку Мальву - в другом мире и в другое время про ее изумление сказали бы, что вот, дескать, заговорила валаамова ослица. Но в отличие от неизвестного животного Смеагорл оказался куда как настойчив, и подавленная его прямолинейностью бабка в конце концов поведала ему всю историю его появления на свет, не умолчав и про драконов. Честное слово, пятнадцатый внук начинал все больше пугать Мальву - когда он смотрел так прямо и сурово своими совершенно не хоббитскими зелеными глазами, было просто невозможно солгать ему или утаить что-то. Выслушав историю до конца, он молча кивнул и ушел. Вот и еще странная черта - нет бы возмутиться или хоть пожалеть родную мать! Встал и ушел, словно это вовсе его не касалось.

* * *

Какой бы долгой ни была зима, весна все равно приходит. Какой бы мучительной ни была разлука - и ей настает конец.

Был апрель. Каждый день Смеагорл ходил к маленькому домику на крутом холме у Оболони, надеясь, что однажды увидит его ставни открытыми. И однажды так и случилось. Окна были распахнуты настежь, весело трепыхались на ветру пестрые занавески, а на крылечке стоял Деагорл и усердно размахивал веником, подметая деревянные ступеньки.

У Смеагорла защипало в глазах, предметы дрогнули и расплылись. Какое-то странное чувство одновременно и побуждало его опрометью бежать к другу, и не давало ему сдвинуться с места. Он долго стоял неподвижно, а потом медленно, останавливаясь на каждом шаге, пошел к крыльцу. Веник и совок каким-то нелепым, театральным жестом выпали из рук Деагорла.

Невыносимо долго они стояли неподвижно. Казалось бы - в чем же дело, вы встретились наконец, где же объятия, приветствия, хоть какие-нибудь признаки радости? Но слишком много было пережито и передумано за эту зиму, слишком мало осталось от бесхитростного счастья прошлого лета - все так изменилось... Они стояли и смотрели друг на друга, не двигаясь, не дыша, как загипнотизированные; казалось, воздух между ними дрожит и искрится от напряжения.

Наконец Деагорл не выдержал. Он сделал шаг, неловкий, словно у него были связаны ноги - и, неожиданно стремительно слетев с крыльца, уткнулся лицом в грудь друга. Ставшие совсем тонкими за зиму руки Деагорла крепко, отчаянно обхватили его - словно это было прощание, а не встреча. У Смеагорла перехватило дыхание. Неуверенно, неловко он гладил костлявыми пальцами светлые волосы друга, дотрагивался до его вздрагивающих плеч, но по-прежнему не мог произнести ни слова. Только сердце безумным гномьим молотом бухало в груди, едва не проламывая ребра, и не хватало воздуха, как в жестокой лихорадке, от которой он чуть не умер в декабре.

Деагорл поднял голову и посмотрел на друга снизу вверх полными слез ясно-голубыми глазами. Смеагорл никогда не видел умирающих эльфов, но почему-то ему показалось, что маленький лекарь выглядел именно так - его лицо было жемчужно-прозрачным, на побледневших губах сияла беспомощная счастливая улыбка, а в глазах читалась такая печаль, словно крылатый корабль уже уносил его за Гремящие моря.

- Здравствуй! - хрустальный колокольчик звучал тише, но так же чисто. - Здравствуй, Смеагорл! Как же ты вырос! Тебя и не узнать, - Деагорл засмеялся сквозь слезы и ласково погладил друга по плечу.

Ответная улыбка рассекла лицо Смеагорла, как трещина - он настолько разучился смеяться за эту зиму, что улыбка почти уродовала его, - и он хрипло сказал:

- Я скучал по тебе...

...Вечером они сидели на своей скамейке под ивами и разговаривали. Деагорл зябко кутался в теплую куртку, Смеагорл раскуривал короткую трубку - он научился курить за зиму, - но в остальном все казалось таким же, как в прошлом году. Те же отражающиеся в реке звезды, тот же тихий плеск воды и шелест ветра в прибрежных камышах, та же теплая рука в твоей руке.

Деагорл рассказывал о своей жизни в «городе» - так он гордо называл поселок, где провел зиму. Это была довольно большая деревня, и больных там всегда хватало. Конечно, были и другие лекари, но Деагорл слыл самым талантливым даже среди коллег - стоит ли удивляться, что у его дверей всегда толпился народ. И как всегда, это не проходило даром: после каждого визита маленький целитель лежал пластом несколько часов, едва-едва в силах дышать. Родители не раз пытались запретить ему врачевать, но уступчивый обычно Деагорл здесь становился непривычно упрямым, и переубедить его еще ни разу не удавалось.

- Понимаешь, - объяснял он, нетерпеливо отбрасывая с лица волосы, - я не могу ждать. Им больно сейчас, а не когда-нибудь потом - какое же я имею право отказывать в лечении? В этом мое предназначение... Ну да, мне бывает тяжело, но ведь все это не так страшно! Я отдохну чуть-чуть и снова готов. А отец говорит, что чем больше я буду заботиться о себе, тем большему количеству людей смогу помочь... Но ведь это не так, правда? Скажи, Смеагорл, я прав?

- Не знаю... Ты плохо выглядишь. Мне тоже кажется, что тебе нужно отдохнуть. Ведь это не займет много времени. Осенью ты снова вернешься домой и сможешь работать как прежде...

Смеагорл осторожно коснулся нежной щеки друга и его сердце болезненно сжалось от предчувствия, которое он не умел выразить словами. Он вздохнул и нарочито веселым голосом добавил:

- Ты не волнуйся, я устрою тебе настоящие каникулы! Обещаю, к осени тебя и родная мать не узнает.

...И кто его за язык тянул?

Пролетела весна, вновь стали зелеными холмы, с которых стекла алая кровь маков; наступала пора ирисов.

В июне их здесь было такое множество, что даже саму деревеньку, официально безымянную, называли Ирисной Низиной. Местами даже травы не было видно под тысячами белых, розовых, сиреневых, золотистых цветков, отдававших теплому воздуху свой сладкий аромат... Смеагорл терпеть не мог ирисы. В мучивших его воспоминаниях они были символом чего-то безвозвратно ушедшего, утерянного по его вине - будь его воля, он бы выкосил все эти бескрайние цветочные поля и засадил бы их... ну хотя бы можжевельником. Темная колючая зелень успокаивала его, а терпкий запах хвои он мог вдыхать бесконечно.

А вот Деагорл любил ирисы, как, впрочем, и все остальные растения. Отказать другу Смеагорл не мог, поэтому они часами бродили по цветущим лугам - совсем как год назад. Смеагорлу было радостно заботиться о ком-то, и никогда еще маленькому лекарю не приносили по утрам на крыльцо таких корзин со свежевыловленной рыбой, не клали на подоконник таких охапок цветов, включая и ненавистные ирисы, никогда еще так сладко не пахла у его изголовья ранняя земляника в берестяном туеске, испятнанном алыми каплями от сока раздавленных ягод...

Смеагорл только посмеивался, слушая слова благодарности, и никогда не отвечал на них. Никто не видел, как, стоило Деагорлу отвернуться, улыбка на его лице сменялась выражением черной безысходности, словно все уже было решено заранее, и ему оставалось только послушно двигаться к неизбежному итогу.

Двадцать второе июня. Почти годовщина их знакомства. Самая короткая ночь, самый длинный день в золотистых солнечных бликах. Дурманящий аромат ирисов, безоблачное небо, такое густо-синее, что хочется нацедить в стакан этой сладкой синевы, увенчанной легкой пеной облачков, и смаковать, как редкое вино...

- Смеагорл, можно я покатаюсь? - звонкий голос-колокольчик вплетается в торжественную мелодию летнего дня так же естественно, как птичья трель или шелест листвы. Деагорл наклонился над лодкой, вопросительно смотрит на друга.

Смеагорл улыбается. Его маленький товарищ - на редкость неудачливый рыбак: вот уже второе лето, как он вытаскивает из зеленых вод Оболони только тину и водоросли. Но упорства Деагорлу не занимать - он истово верит, что рано или поздно поймает самую настоящую рыбу. Зачем же его разочаровывать? Пусть верит - может, и вправду поймает...

- Можно, только не переверни лодку, - лениво отвечает Смеагорл. Он уютно устроился на травке в тени огромной ивы, свесив босые ноги в воду. Ну можно же человеку часок отдохнуть? Все равно в такую жару клева не будет. Правда, Деагорлу об этом говорить не стоит - обидится еще...

- Спасибо! - звонкий голосок сливается с плеском реки, весла неуклюже, не в лад шлепают по воде - и снова все тихо.

Дальше...